Паньоль Марсель / Слава моего отца

   Марсель Паньоль. 
    Слава моего отца. 
  
    Детство Марселя 1. 
  
  
  
    ПАМЯТИ МОИХ РОДНЫХ
    Теплым апрельским  вечером  я  возвращался  из  школы  домой  с  отцом  и
 братишкой Полем. Это было в среду - в чудеснейший день  недели,  потому  что
 ничего нет лучше кануна чудесного завтра1. Шагая по тротуару  улицы  Тиволи,
 отец сказал:
    - Малыш, завтра утром ты мне понадобишься.
    - Зачем?
    - Увидишь. Это сюрприз.
    - А я? Я тоже понадоблюсь?-ревниво спросил Поль.
    - Разумеется. Только Марсель пойдет со мною, а ты будешь  дома  смотреть,
 как уборщица подметает погреб. Это очень важно.
    - Вообще-то, - ответил Поль, - я боюсь ходить в погреб, но с уборщицей не
 побоюсь.
    Наутро, часам к восьми, отец пропел зорю и сдернул с меня одеяло.
    - Ты должен быть готов через полчаса. Я  иду  бриться.  Я  протер  глаза,
 потянулся и встал. А Поль накрылся простыней, и из-под нее  выглядывал  лишь
 золотой завиток на кудрявой макушке.
  
    * * *
    Четверг считался у нас "банным днем",  и  моя  мать  совершенно  серьезно
 думала, что все эти правила нужно соблюдать.
    Первым делом я с ног до головы оделся. Затем я разыграл комедию умыванья,
 точнее говоря - исполнил сотворенную мною еще  тогда,  за  двадцать  лет  до
 появления шумовиков на радио,  симфонию  шумов,  которая  должна  была  всех
 уверить, что я навожу на себя чистоту.
    Сначала я открыл кран над раковиной, хитроумно оставив  его  затвор  чуть
 привернутым, чтобы захрипели трубы, - таким манером я давал знать родителям,
 что приступил к умыванию.
    Вода бурлила, струясь в слив,  а  я  наблюдал,  держась  на  почтительном
 расстоянии.
    Минут через пять я резко завернул кран, и он возвестил о  своем  закрытии
 мощным толчком труб, сотрясая перегородку.
    Я сделал паузу и причесался. Затем побренчал по каменному  полу  цинковым
 тазиком и снова открыл затвор, но медленно, отвертывая его потихоньку.  Кран
 зашипел, замяукал и опять, захлебываясь, захрипел. Я дал воде  литься  целую
 минуту - ровно столько, сколько нужно, чтобы прочитать  страничку  "Стальных
 ног2". И аккурат в ту  самую  секунду,  когда  Крокиньоль,  подставив  ножку
 сыщику, пустился наутек, над  примечанием  "продолжение  следует",  я  опять
 резко завернул кран.
    Успех был полный: получилась  двойная  детонация,  от  которой  задрожала
 труба.
    Потом еще пинок в цинковый таз, и я  закончил  в  положенный  срок  почти
 взаправдашнюю процедуру омовения, обойдясь без капли воды.
  
    * * *
    Я застал отца за обеденным столом. Он подсчитывал деньги,  а  мать,  сидя
 напротив него, пила кофе. Ее черные с  синим  отливом  косы  свешивались  за
 спинкою стула до самого пола.  Мой  кофе  с  молоком  был  уже  налит.  Мать
 спросила:
    - Ноги вымыл?
    Зная, какое большое значение придает она этому нестоящему делу (не пойму,
 право, зачем мыть ноги, раз их не видно), я твердо ответил:
    - Вымыл. Обе.
    - Ногти постриг?
    Мне подумалось, что если я хоть однажды признаюсь в своей оплошности,  то
 сойдет за правду все остальное.
    - Нет, - ответил я, - не пришло в голову. Но я стриг ногти в воскресенье.
    - Ладно, - сказала мать.
    Она, по-видимому, удовлетворилась этим. Я тоже.
    Пока я ел свои бутерброды, отец говорил:
    - Ты ведь еще не знаешь, куда мы идем?  Так  вот:  маме  надо  пожить  на
 свежем воздухе. Поэтому я снял - пополам с дядей Жюлем - виллу  за  городом,
 среди холмов; там, на холмогорье, мы и проведем летние каникулы.
    Я пришел в восторг:
    - А где эта вилла?
    - Далеко отсюда, в сосновом бору.
    - Очень далеко?
    - О да, - сказала мама. - Сначала надо ехать трамваем, а потом  несколько
 часов идти пешком.
    - Значит, это совсем дикое место?
    - Порядком, - ответил отец.  -  Это  на  самом  краю  пустынной  гариги3,
 которая тянется от Обани4 до Экса5. Прямо-таки пустыня!
    Тут прибежал Поль, босиком - он очень торопился узнать, что происходит, -
 и спросил:
    - А верблюды там есть?
    - Нет, верблюды там не водятся.
    - А носороги?
    - Носорогов не видал.
    Я бы тоже задал еще уйму вопросов, но мама сказала:
    - Ешь!
    И так как я застыл с бутербродом в руке, мама  подтолкнула  мою  руку  ко
 рту.
    Затем приказала Полю:
    - Ступай надень домашние туфли, не то опять схватишь ангину. Ну-ка, бегом
 обратно!
    И Поль пустился бегом обратно. Я спросил:
    - Значит, ты сегодня повезешь меня туда, на холмогорье?
    - Нет, - ответил отец. - Нет еще. Вилла эта совсем без мебели,  ее  нужно
 сперва обставить. Да только новая мебель стоит очень дорого, вот мы и пойдем
 сегодня в лавку старьевщика на улицу Катршмен.
  
    * * *
    У отца была страсть  покупать  всякое  старье  у  торговцев  подержанными
 вещами.
    Каждый месяц, получив в мэрии6  свой  учительский  "оклад",  он  приносил
 домой  разные  диковинки:  рваный  намордник  (50   сантимов),   затупленный
 циркуль-делитель с отломанным кончиком (1  франк  50  сантимов),  смычок  от
 контрабаса (1 франк),  хирургическую  пилу  (2  франка),  морскую  подзорную
 трубу, через которую все было видно шиворот-навыворот (3  франка),  нож  для
 скальпирования (2 франка), охотничий рог, немного сплюснутый,  с  мундштуком
 от тромбона (3 франка), не говоря уж о прочих загадочных  вещах:  назначение
 их осталось навеки неизвестным, и мы натыкались на них во всех углах дома.